Русская Православная Церковь Московская епархия Малинское благочиние Тихвинский храм с. Авдотьино
ТИХВИНСКИЙ ХРАМ
Меню:

Житие исповедницы Фама́рь (Марджановой)

Исповедница Фама́рь

День памяти   23 июня

Исповедница Фама́рь (Марджанова), игумения

Частица мощей Схи­и­гу­ме­нии Фа­марь, Божией милостью передана в дар Тихвинскому храму настоятельницей женского монастыря Серафимо-Знаменского скита игуменией Иннокентией (Поповой).

Храняться они в мощевике в нашем храме .

Схи­и­гу­ме­ния Фа­марь, в ми­ру княж­на Та­ма­ра Алек­сан­дров­на Мар­джа­ни­шви­ли (Мар­джа­но­ва), ро­ди­лась 1 ап­ре­ля 1868 го­да в Гру­зии. По­сле кон­чи­ны ро­ди­те­лей она при­ня­ла по­стриг в мо­на­сты­ре свя­той рав­ноап­о­столь­ной Ни­ны в Бод­би с име­нем Юве­на­лия. В 1905 го­ду ука­зом Свя­тей­ше­го Си­но­да она бы­ла на­зна­че­на на­сто­я­тель­ни­цей По­кров­ской жен­ской оби­те­ли в Москве. В 1910 го­ду ее за­бо­та­ми на­ча­лось стро­и­тель­ство Се­ра­фи­мо-Зна­мен­ско­го ски­та под Моск­вой, где в 1915 го­ду она бы­ла по­стри­же­на в ве­ли­кую схи­му с име­нем Фа­марь.

В 1924 го­ду скит был за­крыт. В 1931 го­ду схи­и­гу­ме­нию Фа­марь с дву­мя сест­ра­ми ее оби­те­ли аре­сто­ва­ли и при­го­во­ри­ли к ссыл­ке в Ир­кут­скую об­ласть. По­сле окон­ча­ния сро­ка ссыл­ки она, уже тя­же­ло боль­ная ту­бер­ку­ле­зом, вер­ну­лась в Моск­ву и 23 июня 1936 го­да ото­шла ко Гос­по­ду.

22 де­каб­ря 2016 го­да Свя­щен­ный Си­нод Гру­зин­ско­го Пат­ри­ар­ха­та при­нял ре­ше­ние о ка­но­ни­за­ции пре­по­доб­но­ис­по­вед­ни­цы Фа­ма­ри (Мар­джа­но­вой).

28 де­каб­ря 2017 го­да Свя­щен­ный Си­нод Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви по­ста­но­вил вклю­чить имя свя­той в ме­ся­це­слов, с опре­де­ле­ни­ем празд­но­ва­ния ее па­мя­ти 10/23 июня, как это уста­нов­ле­но в Гру­зин­ской Церк­ви.

Житие

Скон­ча­лась ма­туш­ка 10/23 июня 1936 го­да. От­пе­вал ее на до­му Вла­ды­ка Ар­се­ний. По­хо­ро­ни­ли ее в Москве, на Вве­ден­ских го­рах, неда­ле­ко от мо­ги­лы о. Алек­сея Ме­че­ва.

Мо­ги­ла ма­туш­ки и те­перь це­ла и в пол­ном по­ряд­ке. На мо­ги­ле сто­ит бе­лый де­ре­вян­ный крест, в ко­то­рый вде­ла­ны две икон­ки - Зна­ме­ния Бо­жи­ей Ма­те­ри и прп. Се­ра­фи­ма. На ниж­ней пе­ре­кла­дине по бла­го­сло­ве­нию Вла­ды­ки Ар­се­ния сде­ла­на над­пись: "Ве­ру­яй в Мя имать жи­вот веч­ный".

Путь к Богу матушки Фа­марь

В ми­ру княж­на Та­ма­ра Алек­сан­дров­на Мар­джа­но­ва, ро­ди­лась в кон­це ше­сти­де­ся­тых го­дов про­шло­го сто­ле­тия. Она про­ис­хо­ди­ла из бо­га­той гру­зин­ской се­мьи, по­лу­чи­ла очень хо­ро­шее вос­пи­та­ние и об­ра­зо­ва­ние.

В се­мье кня­зей Мар­джа­но­вых ат­мо­сфе­ра бы­ла бо­лее свет­ская, чем цер­ков­ная: бла­го­че­стие но­си­ло, оче­вид­но, тра­ди­ци­он­ный ха­рак­тер, как во мно­гих свет­ских се­мьях то­го вре­ме­ни. Отец Та­ма­ры Алек­сан­дров­ны умер, ко­гда oна бы­ла еще со­всем ма­лень­кой, мать умер­ла, ко­гда ей бы­ло два­дцать лет.

Тамара Александровна осталась вместе с младшей сестрой в своем родовом имении. Обладая прекрасным голосом и музыкальными способностями, она готовилась поступать в Петербургскую консерваторию, да и вообще ей намечался путь светской жизни. Но от Господа человеку стопы исправляются. Так было и с ней.

Как-то раз ее родная тетя, единственная сестра матери, долго не видя племянниц, пригласила их к себе. Она писала:

Вы забыли о нас и не хотите навестить; тогда, по крайней мере, приезжайте посмотреть на открывшийся русский женский монастырь у святой Нины; из Москвы сюда присланы монахини.

Известие это привлекло молодых благонравных девиц. Они быстро собрались и через два дня были уже у родных, живших в городе Сигнах, в двух верстах от означенной обители.

На второй день по приезде обе сестры поспешили отправиться в монастырь ко всенощной. Служба шла в маленьком домовом храме; пели три инокини; только что назначенная игумения Ювеналия читала канон. В такой обстановке и в таком обществе Тамаре Александровне никогда не приходилось бывать.

Как только вошла она в церковь,

читать далее
моментально явилась у нее мысль: «И я поступлю в монастырь». В душе молодой девушки произошел какой-то внезапный переворот: ехала в обитель светской, а домой возвратилась по настроению инокиней. Во время службы Тамара Александровна тихонько подпевала клиросным. На приехавших юных богомолиц обратила внимание игумения. Прежде всего, она спросила, почему они в трауре. Те объяснили: «У нас недавно умерла мама». Потом, весьма удивляясь почти детскому их наружному виду, задала вопрос: «А где вы учитесь?» — и получила ответ: «Мы уже окончили курс». Итак, Тамара Александровна вернулась из монастыря с твердым намерением непременно туда попасть. Сказать же об этом своим близким (родным) боялась, потому что они, будучи людьми светскими, едва ли могли понять ее стремление; не решалась она и заговорить с настоятельницей, думая, что от нее потребуется большой вклад. Но вот прошло некоторое время, и рвущейся в обитель девушке выпал благоприятный случай ближе подойти и познакомиться с инокинями. Как-то раз ее родственники большой компанией собрались поклониться равноапостольной Нине, а вместе с тем совершить прогулку. Приветливо принятые гости с игуменией и старшими сестрами ходили вокруг монастыря и любовались красотами природы. Была здесь и Тамара Александровна. Улучив минуту, она высказала свое желание присутствовавшему тут письмоводителю, прося его передать о ней матушке, причем выразила сожаление, что в данный момент по несовершеннолетию не может сама распорядиться денежными средствами для взносов в обитель. Благие результаты этой беседы сказались очень скоро. В тот же день Тамара Александровна получила от настоятельницы ответ, что ее поступление весьма желательно, даже без всякого взноса. Тут же последовало и личное объяснение с игуменией, обласкавшей молодую, стремящуюся к Богу девушку. Последней осталось только съездить домой, привести в порядок дела и затем окончательно перебраться на жительство в обитель, однако исполнить это оказалось не так легко. Когда матушка Ювеналия вела переговоры с Тамарой Александровной, рядом стояли и все слышали два ее брата — родной и двоюродный, мальчики лет четырнадцати. Вернувшись домой, они объявили, что Тамара собирается поступить в монастырь. Сначала все обратили это в шутку, но, заметив в девушке большую перемену — серьезное отношение к данному вопросу, постоянное стремление бывать на церковных службах, склонность к уединению, нежелание показываться в обществе, — сильно запротестовали и старались всячески уговорить Тамару Александровну отказаться от принятого ею решения; даже знакомые считали своим долгом разубедить ее. При всем этом Тамара Александровна проявила полную самостоятельность и твердость. Устроив домашние дела, она в октябре 1889 года направилась в монастырь с намерением окончательно остаться в нем. Не дремали и родные, не сочувствовавшие такому ее жизненному шагу. Они послали ей деловое письмо, сообщая следующее: «Мы ничего не имеем против твоего поступления в обитель святой Нины, но прежде ты должна лично явиться в Тифлис к нотариусу для составления доверенности по передаче прав наследства». Тамара Александровна, поверив родным, быстро собралась и уехала в город, где скоро убедилась, что попала в ловушку: ее вызвали не столько по делам, сколько для того, чтобы отвлечь от монастыря. Жизнь Тамары Александровны теперь так обставили, что она не только не могла вернуться в обитель, но и иметь с ней какие-либо сношения, так как все ее письма перехватывались. В то же время игумения Ювеналия, не получая долго никаких известий от своей новой послушницы, просила одну тифлисскую знакомую, дочь которой жила в Бодбийском монастыре, разыскать Тамару Александровну и узнать, что с ней сталось. Та, исполнив поручение, рассказала матушке об осадном положении девушки и предложила сделать ее посредницей в передаче писем. Дело скоро окончилось тем, что наша юная подвижница вырвалась наконец из оков ненужной для нее опеки. В один прекрасный день упомянутая выше особа подъехала к дому, где жила Тамара Александровна, с целью взять ее с собой. Предупрежденная пленница, одетая, ожидала условного момента и только на минуту забежала проститься к спящей двоюродной сестре. Та, испуганная, вскочила, недоумевая, что случилось, а Тамара Александровна, поцеловав ее и сказав ей два слова: «До свидания, уезжаю», быстро выбежала из дома, села в экипаж и помчалась в монастырь. Вслед уехавшей посылались телеграммы, письма; начались новые уговоры, но ничто уже не могло вернуть Тамару Александровну — она навсегда осталась в обители.

Бодбийский монастырь

Большое значение в жизни Тамары Александровны имела игумения Бодбийского монастыря Ювеналия, которая стала для нее не только духовной матерью, но заменила ей и родную, недавно потерянную.

Бодбийский монастырь во имя святой равноапостольной Нины в ГрузииСтарица поместила юную послушницу в своей келии, взяла под строгую опеку и хранила ее, как некую голубицу, «паче зеницы ока», приучая постепенно к разным послушаниям — клиросному, канцелярскому и прочим, а вместе знакомя с монастырскими делами, прозревая, очевидно, в способной и энергичной новой насельнице обители свою будущую преемницу. С той же целью подготовки Тамары Александровны к настоятельству брала она ее с собой при поездках в столицу.

Но вот Тамара Александровна начала пропадать по целым часам. Сначала игумения Ювеналия думала, что ее послушница задерживается на спевках или других занятиях. Когда же исчезновение стало подозрительным, решено было за нею проследить. И что же оказалось? Тамара Александровна, подобрав себе сообщниц, таких же, как она, пылких сестер, затеяла с ними в прилегающих к обители горах рыть пещеры с намерением перейти туда жить и спасаться.

Приняты были меры пресечь подобное увлечение. Посылались просьбы дать окончить начатое дело, полились обильные слезы, но мудрая начальница настояла на своем и запретила юным своим духовным чадам продолжать опасные для них подвиги.

Двенадцать лет прожила Тамара Александровна под попечением старицы Ювеналии и за это время успела принять рясофор, а около тридцати лет — мантию, по настойчивому желанию Преосвященного Флавиана, Экзарха Грузии, лично постригшего ее с именем Ювеналии.

Молодая монахиня думала до конца жизни не разлучаться с духовной матерью, но «человек предполагает, а Бог располагает»…

В 1902 году Бодбийскую игумению перевели в Москву настоятельницей Рождественского монастыря. Наша матушка, как самая к ней близкая, также собиралась ехать. Уже были уложены вещи и намечен день отъезда. Хотелось все сделать тихо, незаметно, но слухи о готовящейся перемене все же распространились по монастырю. Все сестры собрались в игуменскую, вызвали нашу матушку и, поклонившись ей до земли, начали упрашивать остаться у них настоятельницей. Поблагодарив их за любовь и доверие, матушка решительно отказалась принять такое послушание, утешая насельниц обители тем, что им пришлют из Москвы опытную игумению.

Этим, однако, дело не окончилось. Вскоре из Петербурга от одного высокого духовного лица была получена на имя старицы Ювеналии следующая телеграмма: «Поздравляю Вас с исполнением Вашего желания, с переходом в Москву, а молодую Ювеналию — с назначением настоятельницей Бодбийского монастыря».

Это известие как громом поразило обеих игумений, нарушив их планы и отняв спокойствие духа. Они немедленно же стали думать, как изменить и отстранить неожиданное назначение; послано было несколько телеграмм в Петербург с отказом, а на другой день младшая Ювеналия выехала в Тифлис и подала о том же официальное заявление Экзарху Грузии.

Из воспоминаний...

Не только батюшка Иоанн, но и другие высокие духовные лица ценили матушку за ее серьезность, деловитость, строго церковное православное направление и безукоризненную монашескую жизнь. Митрополиты Флавиан, Владимир, Макарий, старцы — схиигумен Герман, иеросхимонах Анатолий Оптинский, Алексий Зосимовский и другие — знали ее и относились к ней с глубоким уважением.

Но главным покровителем и, так сказать, «идеалом» в жизни схиигумении Фамари явился преподобный Серафим. Жизнеописание последнего было первой книгой духовно-нравственного содержания, которую она прочитала в обители. Облик старца произвел на нее чарующее впечатление, и она возымела к нему необычайную любовь.

Вскоре по поступлении в монастырь матушка увидела во сне: бежит он навстречу ей и игумении Ювеналии по какому-то длинному коридору; поравнявшись с ними, отделяет их друг от друга, поднявши правую полу своей мантии, и, кланяясь, говорит: «Матушка игумения, благослови» *Преподобный в то время еще не был прославлен.

Наша матушка ужасно испугалась и изумилась, как святой старец так величает ее, еще молоденькую двадцатилетнюю послушницу. Думая, что батюшка ошибся, она указывала на старицу Ювеналию со словами: «Вот и матушка», а он снова отделил ее мантией и, кланяясь, тихо повторял: «Матушка игумения, благослови».

Этим сном преподобный Серафим за двенадцать лет предрек ей игуменство.

19 июля 1903 года, как известно, состоялось открытие мощей дивного подвижника. Матушка сама не могла быть на торжестве, а отправила в Саров свою монахиню Агнию с тем, чтобы та помолилась за всю обитель у раки новоявленного чудотворца. Посланная с усердием исполнила поручение и привезла икону угодника Божия, явившую затем много поразительных знамений. Вот, например, одно из них.

читать далее
В монастыре умирала инокиня У. На нее упали четыре сажени дров и настолько повредили ее организм, что она, парализованная, лежала два месяца недвижимо и перестала даже говорить. Врачи признали положение ее безнадежным, так как начался отек легких и постепенное сокращение дыхания. Насельницы обители уже простились с нею. В последнее утешение матушка послала означенный образ преподобного Серафима с тем, чтобы его возложили на грудь страждущей. Не прошло после этого и получаса, как ходившая за больной послушница, взволнованная, вбежала во двор и направилась в игуменскую. Все встречавшие ее спрашивали: «Ну что, умерла?» И та отвечала: «Не только не умерла, а соскочила сама с постели как здоровая». Что же оказалось? Через некоторое время после того, как принесли икону, инокиня У. увидела блаженного старца, подошедшего к ней и сказавшего: «Пойди умойся в моем источнике и будешь здорова». Это было так реально и ощутительно, что она бросилась с кровати к великому угоднику, пав на колени, стала ему молиться и тут же заговорила. Произошло, таким образом, внезапное исцеление приговоренной к смерти, что засвидетельствовал и доктор, лечивший больную, нарочно вызванный констатировать небывалое в медицине явление. Еще более поразительное чудо от той же иконы было с матушкой. Последней приходилось по делам обители ездить на лошадях в Тифлис, отстоящий от Бодбийского монастыря на сто верст. Путь этот считался довольно опасным, так как на проезжающих часто нападали разбойники, беспощадно грабя всех. Однажды при возвращении из Тифлиса подверглась тому же несчастью и наша матушка. Нужно заметить, что в дорогу она обыкновенно брала с собой образ Преподобного, всегда и особенно в этот раз дивно ее хранившего. Дело произошло 27 ноября 1907 года. Утром, около восьми часов, из Бодбийского женского подворья выехал экипаж, запряженный четверкой лошадей. На козлах сидели кучер, кондуктор и слуга, сбоку экипаж сопровождал верховой стражник, а пассажирами были матушка со своей невесткой, везшей двух детей — девочек пяти и семи лет, и послушница Ел.<ена> В.<ачнадзе>. Путешественники пробыли в пути минут пятнадцать-двадцать, как вдруг при подъеме на гору услышали звуки вроде выстрелов. Матушка отдернула занавеску кареты, выглянула и увидела нескольких человек, бегущих с револьверами и стрелявших прямо в экипаж. В ужасе она крикнула кучеру: «В нас стреляют, гони лошадей!» Но, как только распоряжение было исполнено, посыпался град пуль, падавших через разбитые дверцы кареты со всех сторон к ногам ехавших. Под таким обстрелом экипаж пролетел еще несколько минут, выехал на улицу и остановился, так как вся четверка лошадей разом пала замертво и вместе повалились с козел кучер, кондуктор и слуга. Стрельба продолжалась и в неподвижно стоявшую карету. Матушка, предполагая, что покушение направлено специально на нее, хотела выйти, желая этим спасти своих спутниц, но они ее удержали. Как только поднялась стрельба, матушка вынула находившуюся на ее груди икону преподобного Серафима и громко с дерзновением стала взывать: «Преподобне отче Серафиме, спаси нас». Подвергшиеся нападению простояли в опасном положении среди улицы еще некоторое время, как вдруг показался патруль солдат с офицером во главе. Офицер подбежал к карете, отворил дверцу, и, увидев там еще живых людей, в недоумении задал вопрос: «Монахини, в вас стреляли? Что это значит?» Одновременно злоумышленники прекратили стрельбу и разбежались по ближайшим переулкам. При помощи пришедших путешественницы вышли из экипажа и были отведены в какой-то двор, причем всем пришлось с трудом перескакивать через груду убитых лошадей. Собралась большая толпа народу… Матушка просила поскорее подобрать лежавших на земле людей, стараясь подать им медицинскую помощь, но из них кучер и верховой стражник с лошадью оказались убитыми, а кондуктор и слуга тяжело ранены; последних сейчас же отправили в больницу, куда вслед за ними поехала и сама матушка. Таким образом, пострадали все ехавшие, кроме сидевших в экипаже, спасшихся необычайным чудом. И в самом деле: карету положительно всю изрешетили пулями, которые во множестве валялись внутри, стекла были разбиты вдребезги, по злополучному подъему подобрали шестьдесят семь пуль. А сколько застряло их в убитых лошадях и людях! Описанный случай моментально стал известен всему городу, и в тот же день у матушки перебывало более ста человек, выразивших ей свое сочувствие. На следующие сутки было получено много телеграмм, и среди них была одна из Петербурга, в высшей степени утешительная, подписанная митрополитом Владимиром, Е.Г. и Преосвященным В., которые сообщали: «Мужайтесь, будете переведены в Москву», что через десять дней после этого и исполнилось: матушку назначили настоятельницей Покровской общины сестер милосердия. После столь великого чуда сердце матушки возгорелось еще большей верой и любовью к преподобному Серафиму, она теперь всецело духовно сроднилась с великим угодником Божиим. Трогательно со стороны наблюдать эту веру и любовь! Тут пример, как глубоко можно чувствовать Небо и его обитателей: святой подвижник для матушки — подлинно живая, реальная личность, имя его всегда в ее душе, в мыслях и никогда не сходит с уст. С ним она беседует, советуется и получает наставления, указания, внушения. Преподобный помогает ей в трудных обстоятельствах и предохраняет от опасностей. Чтобы ближе стать к угоднику и под его благодатным покровительством окончательно уже предаться подвигам молитвы, матушка в конце июня 1908 года поехала в Серафимо-Понетаевский монастырь с намерением поселиться в Царском скиту, принадлежавшем указанной обители и находившемся в двенадцати верстах от Сарова. О цели своего приезда она откровенно рассказала игумении Нектарии, с которой уже была знакома, и та любовно согласилась предоставить ей на выбор один из скитских домиков. Погостив несколько суток в монастыре, матушка 1 июля, накануне своего Ангела, приехала в Царский скит, отсюда в тот же день пешком прошла в Саров, что для нее при больных ногах составляло большой подвиг. Там она усиленно просила Преподобного устроить ее вблизи себя и, долго не задерживаясь, а лишь исповедавшись у настоятеля игумена Иерофея, вернулась в скит, где 2 июля причастилась. В этот же день случилось нечто такое знаменательное, что разрушило все планы нашей матушки и привело ее к созданию собственного Серафимо-Знаменского скита. Когда она после обедни усердно молилась перед чудотворной иконой Знамения Божией Матери, прославившейся в Понетаевском монастыре, дабы Преблагословенная утвердила ее в скиту, то услышала как бы глас от Царицы Небесной: «Нет, ты здесь не останешься, а устраивай сама скит не только себе, но и другим». Это внушение было так явственно, что у матушки от волнения дрожь пробежала по всему телу и из глаз полились слезы… Пробыла она тут до 10 июля, и каждый раз, как подходила к образу, глас повторялся. Несмотря на это, матушка, принимая все бывшее за простое искушение, стала серьезно думать об осуществлении намеченного плана. Уезжая, поручила отремонтировать выбранный домик, на что оставила денег, а по возвращении в Москву принялась приводить в порядок дела для сдачи общине. Боясь, однако, совершить такой важный шаг без совета опытного духовника, она 24 октября 1908 года поехала в Зосимову пустынь к затворнику отцу Алексию переговорить с ним о начатом деле и принять благословение, вполне уверенная, что отец Алексий одобрит ее намерение. Но не тут-то было. Старец, выслушав матушку, решительно воспротивился ее желанию удалиться на покой. Сколько та ни убеждала старца, говоря, что уже с первых дней монашества стремится к уединению, затворник оставался непреклонным. Два дня пробыла матушка в Зосимовой пустыни, три раза часа по два беседовала со старцем и, не получив от него согласия, пришла в крайнее смущение; трудно ей было отказаться от взлелеянной мечты — жить и спасаться вблизи Преподобного. Перед самым отъездом матушка еще раз вошла к отцу Алексию и, упав на колени, со слезами просила его не отказать в благословении. Тут с батюшкой произошла какая-то перемена: он откинул назад голову, устремил куда-то взор и сказал: «Вот на что я могу Вас благословить: устраивайте сами скит где-либо в лесу. Будете время от времени туда удаляться, а затем и совсем переедете». Такая новость разом ошеломила матушку. Ей вспомнился глас Царицы Небесной: «Устраивай сама». Здесь только она поведала старцу о всем бывшем с нею у иконы Знамения. Последний как бы ухватился за это и с большим воодушевлением стал объяснять, что матушка даже обязана создать скит, так как Божия Матерь призывает ее к тому, что нужно было с самого начала рассказать о чудесном зове. Но как ни убедительно доказывал отец Алексий, наша матушка стояла как пришибленная: ей до сердечной боли не хотелось расставаться с заветным намерением и менять принятое решение. Одно лишь могла она проговорить: «Батюшка, да где же и каким образом? У меня нет ни места, ни средств, ни сил духовных, чтобы начать такое сложное дело». «Царица Небесная, — ответил старец, — Сама и место изберет, и средства даст, и духовно устроит. Ты будешь только Ее служкой, орудием…» Окрыленная своей мечтой ехала матушка в Зосимову пустынь, а теперь разбитая возвратилась в Москву; ей казалось, что все в жизни у нее отнято, и она даже пожалела, что обеспокоила старца. Не лучше ли было действовать без посторонних советов? Вернувшись домой, она нашла на столе консисторскую бумагу, в которой предлагалось настоятельнице совместно с благочинным и инженером ехать на принадлежащий Покровской общине хутор для исследования грунта земли, предназначенной для продажи. Нужно сказать, что у общины было две лесные дачи: одна в восемьдесят две десятины под названием «Хутор» в Подольском уезде, в тридцати шести верстах от Москвы, близ станции Востряково, другая — в шестьдесят восемь десятин — в Серпуховском уезде. Об их существовании матушка знала только но планам, но никогда туда не ездила, так как участки эти для общины не представляли никакого интереса. И вот на первом участке Управление Рязанско-Уральской железной дороги присмотрело одну из возвышенностей в семь десятин для вывоза песка и завело с общиной по данному предмету дело, которое затем было передано на рассмотрение Духовной Консистории, предписавшей проверить на месте, насколько выгодна подобного рода сделка. Получив этот указ, матушка с вышеупомянутыми лицами немедленно отправилась на Хутор, где стояли два маленьких деревянных домика — сторожка и небольшой сарай для коровы.

Несмотря на последние числа октября, погода была очень теплая, и вся местность с пожелтевшим лесом казалась в высшей степени привлекательной и живописной. Когда члены комиссии поднялись на горку, передаваемую железной дороге для эксплуатации, наша матушка, предоставив им свободу действий, остановилась на месте как вкопанная — она была сильно поражена видом чудного, очаровательного уголка. Точно молотом ударило ей по сердцу, и моментально явилась мысль: «Вот здесь и устраивай скит».

Новые испытания...

Началось для матушки новое испытание…

Как осуществить желаемое, когда облюбованное местечко считалось уже запроданным? Казалось бы, и думать нечего, а у матушки закружился в голове целый рой замыслов: ей стал рисоваться и внешний вид скита, и внутренний его распорядок… И все то время, что спутники усердно занимались сверлением земли, чтобы определить, до какой глубины находится песок, матушка неподвижно стояла, углубившись в размышления.

Произвели измерения, спустились вниз на Хутор и написали акт о том, что продажа участка выгодна для общины. Все подписались; присоединила свою подпись и матушка. Составленную бумагу благочинный взял с собой для передачи в Консисторию.

Дело как будто бы окончилось, а у нашей матушки оно только еще начиналось, и совсем в другом направлении — в пользу проектируемого ею скита. Она твердо решила создать его именно на этом месте.

Через день по возвращении в Москву матушка вновь отправилась в Зосимову пустынь, подробно рассказала отцу Алексию о своих последних переживаниях. Тот слушал собеседницу, идеально разработавшую весь план устройства скита на горке, как-то особенно, по-детски радовался, несмотря на то, что матушка тут же добавила о несбыточности этой мечты, так как землю уже решено было уступить железной дороге.

Однако старец благословил немедленно послать в Управление Рязанско-Уральской железной дороги донесение о том, что отчуждаемый участок необходим для нужд общины, а потому не может быть передан, и одновременно рекомендовал составлять чертежи будущего скита, даже готовить кирпичи и лес…

Матушка так и поступила: послали отказ и пригласили архитектора, который, приняв от строительницы все задания, приступил к разработке плана. Замолчала почему-то и железная дорога. Считая дело с последней несостоявшимся, матушка с февраля 1909 года уже распорядилась подвозить материалы.

Подготовив таким образом все, она в начале мая с казначеей и архитекторам поехала на Хутор с тем, чтобы окончательно выбрать место и благословить начало работ. Обмерили нужное пространство и тут же начали рыть канавы для фундамента, а самую закладку предположили совершить 20 мая.

Вдруг за неделю до этого срока в общину пришла строгая бумага, в которой сообщалось, что Управление Рязанско-Уральской железной дороги считает намеченный участок в семь десятин близ станции Востряково своим, и если настоятельница добровольно его не уступит, то последует отчуждение Высочайшим повелением. Вслед за этим на второй день приехала с Хутора мать казначея и сообщила, что там уже побывала комиссия, все осмотрела и потребовала прекращения работ, указав на состоявшееся ранее соглашение.

При таком известии наша матушка пережила одновременно огорчение и радость: она огорчилась, так как разрушались ее серьезные планы об устройстве скита, и в то же время готова была примириться со случившимся, думая, что Господь отводит ее от столь серьезного дела и указывает прежде избранный путь — жить в молитвенном уединении близ своего Небесного покровителя.

Со смущенной душой она снова отправилась к отцу Алексию и рассказала ему обо всем.

Старец выслушал и спокойно сказал: «Ну что же? Нельзя нам на том месте — созидайте на другом, ведь лес-то велик, а устраивать непременно нужно. Пусть твои сестры обойдут всю рощу и наметят несколько подходящих пунктов, потом ты сама поедешь и любой из них выберешь». «А если угодно будет Преподобному, то отбираемое место вернется», — пророчески добавил затворник.

Предложение отца Алексия, однако, ничуть не успокоило матушку, которая, как мы сказали, с первого же раза решила строить скит только на избранном по сердцу месте или же совсем отказаться от столь трудного дела.

Один ум, говорят, хорошо, а два лучше; и матушка, желая еще раз проверить себя, отправилась к оптинским старцам, дабы узнать их мнение и услышать от умудренных духовным опытом отцов решительное слово.

Каждому из них в отдельности рассказывала она о своем деле, с особым подчеркиванием, что все пережитое окончательно убедило ее в мысли о необходимости оставить самостоятельное устройство скита и возвратиться к прежним намерениям — уйти на покой. И что же? Все старцы, как бы сговорившись, отвергали второе и советовали начать первое, «ибо Сама Царица Небесная хочет этого».

Почитаемый народом отец Анатолий *(Оптинский старец иеросхимонах Анатолий (Потапов) в то время куда-то отлучился из монастыря, и матушка даже не пожалела, что его не застала, так как не была удовлетворена ответами оптинских духовников. Она собралась уже уезжать, как сообщили о возвращении старца. Келейные сестры стали умолять свою духовную мать хоть на минуту зайти к отцу Анатолию, и та, уступая их просьбе, пошла, но решила ничего уже не говорить о своем деле. Каково же было ее удивление, когда отец Анатолий сам завел речь о всех смущавших матушку вопросах и, подобно отцу Алексию Зосимовскому, стал убеждать непременно исполнить поручение Царицы Небесной.

Одарив затем редкую посетительницу многими священными предметами, и, между прочим, вручив на память картину «Тайной Вечери», прозорливец с миром отпустил ее домой.

Вернувшись в Москву, наша матушка решила подчиниться общему голосу духовных отцов и через несколько дней послала на Хутор казначею с тем, чтобы она вместе с другими сестрами по совету отца Алексия обошла весь лес и наметила несколько мест, подходящих для постройки скита.

Поручение немедленно же было исполнено, а вскоре сама матушка поехала на Хутор для осмотра. Собралась как бы целая комиссия из близких ей лиц, в числе которых был строгий духовник со Старого Афона — отец Иессей. Все остановили свой выбор на сосновом лесу близ деревни Р.<едькино>. Сотворив молитву, названный старец зарыл здесь в землю, как основу, Иерусалимский крест.

Итак, вопрос о выборе места был решен, и наша матушка отправилась с докладом к отцу Алексию. В разговоре с ним она продолжала высказывать сожаление, что нельзя строить скит на горке. Утешая опечаленную матушку, затворник на этот раз еще сильнее намекнул на возможность возвращения отданного железной дороге участка.

Он сказал: «Молитесь усерднее — место, может быть, Вам и вернется, но если и не так, не скорбите, все равно на другом нужно устраивать».

Не успокоенная, а еще более расстроенная возвращалась матушка домой. Подъезжая к Свято-Троицкой Сергиевой Лавре, она в поезде вдруг решила сделать последнюю проверку своих исканий — заехать помолиться Преподобному Сергию и зайти к наместнику отцу Товию — что тот еще скажет. Наверное он, рассуждала матушка, будучи деловым и рассудительным, не станет настаивать на строительстве, а как строгий монах посоветует лучше уединение и молитву. Так думала матушка, продолжая, очевидно, отыскивать старца, который был бы согласен с ее мыслями и чувствами и отклонил бы всеми благословленное создание скита.

Приложившись к мощам Преподобного, она прошла в покои отца наместника. Последний с любовью принял московскую гостью, внимательно выслушал длинный рассказ о всех смущавших ее душу вопросах и, когда она окончила, молча, как бы боясь могущих последовать возражений, встал, прошел в свой кабинет и оттуда вышел с иконой в руках, говоря: «Ну, матушка, помолимся, я буду Вас благословлять: Вы должны сами устраивать скит — это воля Царицы Небесной. Если одно место не нравится, ищите другое, по духу, но отнюдь не отказывайтесь: устраивать должно». Матушка не могла не почувствовать властную и покоряющую силу слов отца Товия. Тогда как все остальные старцы только лишь советовали, этот без всяких рассуждений приступил прямо к делу — благословению, внушив тем собеседнице решимость и энергию.

Напутствуемая таким твердым словом, матушка вернулась к себе бодрой и тут же написала в Управление Рязанско-Уральской железной дороги вескую бумагу, — что спорная земля необходима для нужд столь известного в Москве благотворительного учреждения, как Покровская община, и если Управление думает делать отчуждение с Высочайшего соизволения, то и Община будет хлопотать тем же порядком.

Не прошло после этого и недели, как была получена телеграмма следующего содержания: «Рязанско-Уральская железная дорога навсегда отказывается от эксплуатации песка близ станции Востряково на участке, принадлежащем Покровской общине».

Такой поворот дела нельзя было не признан, за выражение воли Божией, и матушка, поблагодарив Господа и Царицу Небесную за чудесную помощь, испросив благословения у преподобного Серафима, теперь покорно согласилась начать устройство скита.

Через день направилась она вместе с архитектором на Хутор и распорядилась вновь размерить намеченный ранее участок. И что же при этом оказалось? Если бы постройка ограды продолжалась по прежней промерке, то алтарь пришелся бы не на восток, а на северо-восток. Ошибка немедленно была исправлена, фундамент переделан и 27 июля 1910 года окончен.

В означенное число в три часа пополудни состоялась и самая закладка скита[14]. Как известно, по церковному счислению в это время начинаются другие сутки и служба поется уже следующему дню, а так как 28 июля бывает празднество в честь иконы «Умиление», находившейся в келии преподобного Серафима, и творится память его мирского Ангела апостола Прохора, то, следовательно, закладка совершилась в знаменательный для скита день.

Строился скит с июля 1910 года по сентябрь 1912 года. Все планы внешнего и внутреннего его распорядка матушка поверяла одному своему высокому духовному другу[15], от которого получала поддержку и одобрение.

Большое сочувствие к начатому делу проявил также митрополит Владимир, сам выразивший желание освящать новосозданную обитель, что и совершилось 23 сентября 1912 года.

Во время торжества Первосвятитель, между прочим, сказал: «Сегодня, дорогие сестры, я считаю себя счастливейшим из людей, потому что Господь привел мне освятить чудный храм и побывать в уголке, напоминающем земной рай. Храм ваш к Богу зовет, а от скита веет таким благодатным миром и спокойствием, что душа радуется, забывая все горечи и невзгоды».

Эти незабвенные слова послужили как бы заветом для матушки, прилагавшей все старания к тому, чтобы создать для сестер обстановку, при которой им легко было бы спасаться о Господе и приобретать мир и радость о Дусе Святе.

И нужно сказать, внешнее и внутреннее устройство скита вполне сему соответствовало, о чем и поведем теперь речь.

Внешний вид скита

Знаменская церковь Серафимо-Знаменского скита (1980-е годы)

Знаменская церковь Серафимо-Знаменского скита (1980-е годы)

Весь скит обнесен оградой на протяжении тридцати трех сажен в квадрате в память тридцати трех лет земной жизни Спасителя. В центре стоит храм пирамидальной формы в стиле XVII века в честь Знамения Божией Матери и преподобного Серафима, с усыпальницей и престолом внизу в честь равноапостольной Нины.

С наружной стороны храм имеет двадцать четыре уступа по числу двадцати четырех апокалипсических старцев и венчается одной главой, знаменующей Господа Иисуса Христа; иконостас в храме дубовый, чаши с прибором деревянные, карельской березы; все остальное — хоругви, аналой, киоты — в одном стиле.

С правой и с левой стороны помещены храмовые иконы Знамения Божией Матери и преподобного Серафима чудной понетаевской работы.

В ограде расположены по числу двенадцати апостолов двенадцать небольших домиков, из которых каждый находится под покровительством того или другого апостола, а потому называется Иоанно-Богословским, Андреевским и так далее, и имеет на наружной стене, составляющей часть ограды, изображение своего покровителя. День прославления Церковью апостола является как бы храмовым праздником домика, насельницам коего вменяется чтить своего апостола, всегда ему молиться и подражать его подвигам. Один из домиков служил общей трапезной и кухней.

В скиту могут жить только тридцать три сестры, опять же соответственно числу лет земной жизни Господа. В передней части скита, как раз посередине, у стены стоит большого размера образ Спасителя с неугасимой лампадой. Он виден почти отовсюду, и сестры должны как можно чаще сюда заглядывать, чтобы мысль их никогда не отрывалась от Небесного Жениха.

Над святыми воротами помещается звонница с прекрасным подбором небольших колоколов. Она служит вместе и наблюдательным сторожевым пунктом. Звон производится по древнеростовскому мотиву.

По углам ограды устроены четыре башни; на них укреплены вылепленные из гипса архангелы с трубами, как бы готовящиеся возвестить Пришествие Христово, о котором скитянкам постоянно надлежит помнить.

Кроме святых ворот, есть еще добавочные: с правой стороны для хозяйственных надобностей, а с левой — это небольшая «лесная калитка», названная так потому, что открывается прямо в рощу. Отсюда проложена ровная дорожка к кургану, около которого поставлено выполненное на цинке изображение преподобного Серафима, идущего с топориком и котомочкой за плечами. Его можно заметить от самой калитки, и всякий отворивший ее получает впечатление, будто Саровский подвижник направляет свои стопы в скиток. Это излюбленное место матушки и сестер, где они поверяют угоднику, как живому, все свои думы и чувства.

Внутри ограды нет других, так сказать, «черновых» построек — все это находится вне скита; сам же он, поросший сосной и березой, с цветниками по местам, при необыкновенной чистоте, является как бы земным раем и должен напоминать своим обитательницам о вожделенном рае Небесном.

Когда Комиссия по охране памятников искусства посетила скит, то была поражена высокой идеей, вложенной в него, и выдала настоятельнице особую грамоту, в которой значилось: «Серафимо-Знаменский скит по своему индивидуальному, самобытному внутреннему и внешнему устройству заслуживает особого внимания и подлежит сохранению как редкий церковный памятник».

Внутреннее устройство скита

Если так прекрасен скиток с внешней стороны, то не менее замечателен он по своему внутреннему устройству, на что, собственно, по мысли строительницы, и рассчитана вся его символика, долженствующая возводить дух насельниц к горнему. Главным же образом выработке духовного устроения сестер помогают следующие правила скитского общежития.

В скит и в храм не допускается никто из посторонних лиц, особенно мужского пола, кроме служащего священнослужителя.

Вступившие в скит прекращают всякое сношение с миром и не выезжают домой для посещения родных, а тем более для устройства каких-либо хозяйственных дел: все это должно быть покончено до поступления в скит.

В келии сестры не могут принимать никого, даже матери, для свидания же с родными — исключительно с родными — отведена комната в гостинице.

Кельи Серафимо-Знаменского скита

Этому иерею, — заметил Владыка, — великий пастырь дал следующий совет относительно сына, когда тот, окончив Семинарию, не пожелал идти по духовному ведомству, а решил быть моряком: «Не препятствуйте его пути — нам неизвестно, где он больше угодит Богу, — на море или в священном звании».

В последних словах матушка усмотрела как бы ответ для себя. Она пала на колени перед Святителем и сказала: «И Вы, Владыка святый, не препятствуйте моему пути…» «Это Вы о схиме?» — спросил Архипастырь. — «Да, Владыка, отец Климент постоянно напоминает мне об этом в письмах, говоря, что я, неключимая раба, откладываю свое спасение». — «Ну что же, видно, и для Вас пришел час, давайте помолимся».

Вслед за этим они прошли в моленную, где Митрополит, взяв с матушки слово не оставлять настоятельского послушания, возложил обе свои руки на ее голову, произнес молитву, благословил и уехал.

В тот же день вечером Преосвященный Арсений, будучи с докладом у Владыки, получил подтверждение в том, что матушкой получено окончательное благословение на пострижение, которое и совершилось под 21 сентября 1916 года, в день памяти святителя Димитрия Ростовского.

Постриг матушки в схиму

Схиигумения Ювеналия (Марджанова)

Все доброе приносит радость, и пережитое сестрами и нами в Серафимо-Знаменском скиту сопровождалось великим духовным утешением, очевидно, потому, что вся атмосфера там была светлая и святая.

Нужно быть свидетелем скитской полунощницы, чтобы восчувствовать всю ее нравственную высоту и пользу для инокинь. Последние после отпуста сходятся у чтимой иконы Спасителя и тут глубоко каются во всех своих немощах, грехах по следующей исповедной формуле, читаемой духовной матерью:

Спаситель мой! Тебе я обещалась посвятить всю свою жизнь, наполнить всю мою душу любовью к Тебе Одному! Проверяю свое сердце и «виновной себя представляю». Я грешна маловерием, духовным бесчувствием, расслаблением в посте и молитве, неблагоговением к святыне, неимением страха Божия… Мне хотелось, чтобы никто и ничто не стояло на пути моего шествия к Тебе, о Христе! Спрашиваю теперь себя: так ли это, и замечаю, что многое возобладало мной — и пища, и одежда, и тепло, и удобства жизни, привязанности и всякая страсть… Возлюбив Тебя, Господи, я думала свято любить моих ближних, а посмотрю на себя и вижу, как я горда, самолюбива, обидчива, завистлива и ревнива, раздражительна и прочее-прочее (тут можно перечислить и другие грехи). А сколько у меня ропота, нетерпения, осуждения и всякого недоброжелательства к людям! Прости же, Боже, все мои согрешения, просвети мой ум светом Твоего разума, укрепи мою дряблую, слабую, всегда склоняющуюся ко злу волю, очисти мое страстное сердце, вдохни в него стремление к чистоте, целомудрию, смирению, кротости, тихости, незлобию, простоте, а наипаче наполни любовью к Тебе, о пресладкий мой Иисусе, да во веки пребуду с Тобою. Аминь.

Служба этим не оканчивается: сестры затем испрашивают друг у друга прощения, кланяются друг другу в ноги, примиряются и, пропев в конце всего умилительный гимн «О, пресладкий и всещедрый Иисусе!» — молча расходятся по келиям.

Как вы думаете, не создают ли такая ночная молитва и христианское всепрощение в душах скитянок светлого рая? Да, несомненно создают.

Если там, за оградой, скажем еще раз, люди объединяются на почве грубочувственного дикого веселья, за которым кроется разобщение, вражда и ненависть, то тут, во святом уголке, сестры с каждой полунощницей становятся лучше, крепнут во взаимной любви, нося в сердцах мир и тихую благодатную радость…

Наступает день. Скитянки на послушаниях. Одни из них работают поодиночке: кто в саду, кто при пчелах, кто очищает рощу от сухого листа, — другие совместно носят траву, сушат сено, пасут коров, возделывают огороды.

Всем заповедано непрестанно творить молитву Иисусову, петь псалмы, читать акафисты, и они ненарушимо, свято исполняют это правило: трудятся и молятся.

Всякая работа приносит утомление, а с ним нередко поднимается ропот, является дурное настроение духа.

Посмотрите на мирских людей: как часто свои занятия они сопровождают раздражительностью, гневом, особенно при затруднениях и неудачах. Не то во святом скиточке. Тут то же дело при молитве кажется сестрам более легким, и усталость рождает не досадное состояние духа, не расслабленность, а здоровый сон, тихий покой. С Богом они поработают, с Богом, веселые и довольные, оканчивают свои послушания.

Даже во дни всенародных бедствий наши скитянки не оставались без утешения и Небесного покровительства.

Голод. Трудно достать хлеб. Многие в поисках его предпринимают поездки на сторону, с опасностью даже для жизни. Устав скитский не позволяет насельницам отлучаться из обители ни по какой причине; строгая матушка велит сестрам молиться и ожидать помощи свыше.

Малодушные, однако, не выдерживают и, страшась голода, отправляются разыскивать пропитание, но дорогой теряют все, что приобрели с большим трудом. В слезах возвращаются они в святой уголок, где в их отсутствие происходит нечто чудесное: находятся добрые люди, которые делятся с молитвенницами своими пайками.

Случается и тайная милостыня: выйдут, например, привратницы утром, отворят святые ворота и найдут около них один-другой мешочек муки. Радостные, несут они неожиданное подаяние на общую потребу, славя Щедродателя Бога, Миродательницу Владычицу мира, своего покровителя преподобного Серафима, молясь усердно за благотворителей.

Пока Господь по Своему Всеблагому Промыслу хранил святой скиток, насельницы его в трудных обстоятельствах всегда чувствовали Божественную помощь. Были моменты, когда совсем надвигалась гроза, но Невидимая Рука отводила опасность, и в скиту на более или менее продолжительное время водворялось спокойствие.

Однажды, молясь у себя в келии, богомудрая строительница обратила особое внимание на одну из своих икон: Божия Матерь головным платком прикрывает и как бы от кого защищает Богомладенца, а Он, держа в руке кисть винограда — эмблему Святого Причащения, при котором не страшны никакие невзгоды, — из-под покрывала вглядывается вдаль, откуда, очевидно, эти невзгоды ожидаются.

Проникновенная матушка почувствовала, что образ сей является охранителем ее скиточка и насельниц, внушая мысль о необходимости постоянно молиться Царице Небесной и чаще прибегать к причащению Святых Тайн Христовых.

В чувстве благодарности и умиления она вместе с сестрами воспела Преблагословенной:

К Богородице притецем, сущии в бедах, и святой иконе Ея тако возопиим: «О, Владычице мира, приими непрестанное и усердное благодарение наше, яко во дни лютых обстояний Ты, Всеблагая Мати, дивно крат верных рабов Твоих сохраняеши и от наветов злых человек незримо покрывавши».

Некоторые из скитских сестер уже умерли. Жаль было с ними расставаться, однако воспоминание о них радует, утешает оставшихся насельниц, ибо отошедшие ко Господу явили собой пример доброй, святой жизни, за которую приходится лишь благодарить Спасителя.

Мария Семеновна Б., по принятии мантии монахиня Серафима, первая проложила путь в загробный мир для скитянок. Она поступила в скит в день его открытия. Близкая духовная дочь отца Анатолия Оптинского, Мария внешним своим видом, а главным образом, внутренним содержанием души, являлась олицетворением кротости. Послушание ее было церковное. Всегда ровная, покойная, тихо-радостная, она передавала свое настроение другим. Недолго, однако, Господь судил ей жить. В 1915 году Мария тяжело занемогла, у нее обнаружился рак груди. По исследованию лучших хирургов требовалась операция, иначе грозила неминуемая смерть, а главное, полное разложение при жизни, что было бы невыносимо для нее самой и окружающих.

Матушка благословила Марию обратиться за советом к отцу Анатолию, но тот не разрешил делать операцию и велел предаться воле Божией.

И вот Мария восемь месяцев молча, кротко, терпеливо переносила свою ужасную болезнь. Никто никогда не слыхал от неё ни звука ропота, одного только она боялась — как бы не началось предполагаемое разложение. И что же? Преподобный Серафим явил над ней чудо: рана покрылась какой-то корой, благодаря чему распад волокон тела был скрыт и не сопровождался теми неприятными явлениями, каких все ожидали.

Во время тяжких страданий скитский старец[20] постриг Марию в мантию с именем Серафимы. Тихо, с постоянной молитвой на устах отошла она ко Господу…

Мария, девушка-латышка, попала в Москву как беженка. На родине она прошла курс гимназии и, будучи лютеранкой, еще в детстве любила бывать в Рижском женском монастыре. Там ее заметили сестры, и одна из них приняла в ней участие. По приезде в столицу Мария поступила в Покровскую общину на фельдшерские курсы, а по окончании последних — в Серафимо-Знаменский скит.

В обители она показывала удивительный пример послушания: это был настоящий Досифей. К сожалению, молодая подвижница скоро умерла от сыпного тифа, проявив во время болезни необыкновенную веру. Она непрестанно читала молитву «Отче наш», а на голове, не снимая, держала открытым Святое Евангелие.

Когда ее спрашивали, почему она читает исключительно «Отче наш», Мария отвечала: «Люблю молитву Господню и, произнося ее, чувствую облегчение». — «А почему не расстаешься с Евангелием?» — «Я слышала — бесы трепещут от слова Божия, они не подойдут ко мне и перед смертью».

Последние слова ее были: «Помолитесь, Владыка и матушка, чтобы душу мою взяли Ангелы и поставили в Будущей Жизни поближе к вам. Мне так хочется никогда не разлучаться с вами».

Скончавшись с улыбкой на устах, Мария лежала в гробу с торжествующим видом, будто достигла чего-то высокого, почетного. Да так оно и есть. Умершая удостоилась принять православие, пожила хоть и немного, но богоугодно во святой обители, приобрела расположение сестер и отошла ко Господу чистой девой, не приразившейся скверне мира, — это ли не высокое достоинство, это ли не честь?!

С любовию вспоминаю редкую послушницу Марию. Она всегда радовалась при встрече с нами, как бы ожидая получить что-то приятное, — и получила: Господь сподобил нас неоднократно напутствовать ее перед смертью Святыми Тайнами и по смерти вместе с сестрами мирно, при воодушевленном молитвенно строгом пении надгробных гимнов проводить до могилы.

Шура К. Состоя после закрытия Чудова монастыря певчей в храме Христа Спасителя, как-то зимой простудилась, получила горловую чахотку и уже совсем больная поступила в Серафимо-Знаменский скит, где прожила только два года, успев, однако, принять иноческое пострижение с именем А.

При стремлении к подвигам у Шуры была необыкновенная вера к старцу: она интересовалась прошедшей жизнью своего наставника, высчитывала, когда и ей по его примеру надлежит принять монашество и тому подобное; кроме того, придавала значение не только каждому слову, но и каждому движению своего духовного отца. По ее мнению, не было ничего безразличного в его действиях.

Так, незадолго до своей кончины, чувствуя себя сравнительно хорошо, прибегает она, сильно расстроенная, к духовной матери и с плачем говорит: «Верно, я скоро умру».

Когда же матушка начала ее успокаивать и спрашивать, почему ей так кажется, та отвечала: «Я сейчас была в киновии, и старец предсказал мне скорую смерть. Он все ходил по комнате и озабоченно говорил: «Ах, Шура, что мне делать с тобой? Какая ты у меня больная!» Я говорю: «Да нет, Владыка, я сейчас совсем хорошо себя чувствую», а он не слушает и все одно и то же повторяет. Потом подошел ко мне и закрыл веки, как покойнику. Наверно, я скоро умру». И как матушка ни старалась ее утешить, Шура ушла убежденная в своей близкой кончине. И что же? Она действительно скоро слегла и, проболев двадцать дней, умерла.

Несмотря на свою тяжелую болезнь, Шура старалась быть примерной инокиней, строго наблюдала за движением помыслов, во всем открывалась духовной матери и свою исправность довела до конца. Между прочим, она усердно молилась преподобному Серафиму, чтобы ей не пришлось увидеть [закрытие скита][21]. Молитва ее была услышана — она умерла незадолго до этого.

Смерть Шуры надо также считать удивительной: в течение недели ежедневно напутствуемая Святыми Тайнами, она скончалась ровно в двенадцать часов ночи, в тот самый момент, когда в скитском храме инокини пели: «Се Жених грядет в полунощи».

Всем нам, невольно обратившим на это внимание, как-то ясно представилось, что юная подвижница, отошедшая ко Господу как бы даже не позванной, пошла прямо в Небесный чертог к Жениху Христу. Да будет сие так!

Игумения Нина. Весьма истерзанная жизнью, но призванная Богом к покаянию и исправлению. Окончив высшие женские курсы, она сначала занимала учительские должности, а потом, поступив в обитель, была даже настоятельницей одного большого монастыря.

После разного рода житейских невзгод, возымев искреннее желание спасаться о Господе, игумения Нина пренебрегла своим положением и поступила в Серафимо-Знаменский скит рядовой монахиней. Смирившись «до зела», она несла самые простые послушания, нередко получая замечания и укоры от сестер.

Вот вижу ее сторожихой скита… Для удобства наблюдения за последним сидит она на звоннице. Неуютно, холодно здесь, дождь, вьюга. Ветер обвевает ее со всех сторон и пронизывает тело, а она воодушевляется мыслью, что находится на столпе, и молитвой согревает свое сердце. Вижу ее совершающей обход скита ночью. Страх одолевает многих и не позволяет нести это послушание. Она с любовью охраняет святой скит, прочитывая в это время заученные наизусть акафисты и молитвы…

Вижу ее привратницей: тут нужно много терпения, спокойствия, бдительности, чтобы за каждой закрыть дверь, не пропустить звонка у святых ворот, уметь поговорить с пришедшим. Здесь постоянная опасность сделать промах и получить замечание от строгой матушки, что часто и бывало, но мать Нина безропотно, с покорностью выполняет и это возложенное на нее дело. Вижу ее, наконец, простой скитянкой, старающейся ничем среди других не выделяться — ни в пище, ни в одежде, ни в помещении. Всем она довольна и считает себя счастливой, живя в скиту, этом поистине земном рае.

Верим, что Господь не вменит уже матушке Нине тех прегрешений, в которых она так каялась и об изглаждении коих так усердно заботилась, неся подвиги терпения, самоуничижения и разного рода лишения.

Схимонахиня Михаила — тихая молитвенница.

В храме все свято, все принесено в дар Господу, но если не зажжены в нем лампады, то чувствуется неполнота, какая-то безжизненность. Так и в монастыре: все служат делу спасения души, все отдают себя в жертву чисту и непорочну Христу Спасителю. Но нужны там и особые подвижницы, дабы явиться неугасимыми светильниками, горящими пред Господом ради благополучия ближних. Без них в обители пусто, неприветливо…

Схимонахиня Михаила и была именно, как мы сказали, тихой молитвенницей скита. Между прочим, замечательна ее родная семья, которую можно назвать «монашеской», так как все члены ее в разное время определились в монастыри: отец — схимонах Григорий, мать — схимонахиня Пелагия, брат — иеромонах Пантелеймон, три сестры — монахини Серафима, Гавриила, Рафаила и, наконец, сама схимонахиня Михаила.

Отметим редкое настроение их матери: как только дети достигали двенадцатилетнего возраста, она сама отвозила их в обитель, за что имеет теперь от своих чад молитвенную память.

Мы раньше говорили, что матушка схиигумения Фамарь имела земных и Небесных покровителей, помогавших идти по спасительному пути жизни, ею избранному. Но вот она и сама достигла возраста совершенства, когда начала опекать и духовно поддерживать других.

Таким счастливцем оказался немощный инок[22], которому матушка предоставила возможность стать близко к ее скиту и пользоваться всеми его духовными благами.

Прежде всего, она устроила ему в лесу, близ обители, маленький домик — киновию, куда инок стал после трудных и ответственных занятий в столице удаляться для отдыха в полный затвор, с тем чтобы, набравшись там свежих сил, снова выходить на работу.

В приезды труженика матушка так обставляла его уединение, что оно ничем не нарушалось. Интересна инструкция, данная ею обслуживающей киновию сестре: последняя все должна была делать так, чтобы не показываться на глаза гостю, и он, всегда находя все в порядке — помещение убранным, обед принесенным — и не видя, кто это исполняет, удивлялся предусмотрительности мудрой своей попечительницы.

Да, поистине в киновии была полная изолированность от суеты мирской. А было время, когда целых полтора года ни одна душа не побеспокоила инока.

Помимо уединения, он живя в киновии, наслаждался чудной красотой природы. Пойдем и осмотрим ее.

На горке, где расположен скит, находится роща с самыми разнообразными деревьями. Тут, прежде всего, ты встретишь много беленьких березок, дружно растущих по две и по три вместе. Они как бы дают всякому проходящему близ них урок быть нравственно чистым, ни с кем не ссориться, со всеми жить в мире…

Находишь здесь и целые дубовые рощи. Сами по себе дубы суровы и жестки, но когда они собираются группами, то своими тенистыми ветвями создают чудный уголок, заманивая к себе летом, особенно в знойную пору, всякого таким приглашением: «Иди к нам и отдохни среди прохлады на зеленой мураве, ковром раскинутой вокруг нас…»

Растут по местам и липки. Недаром этим деревьям усвоено такое название: к ним невольно привязываешься, тянешься, особенно когда они зацветут и своим благоуханием наполнят окружающий воздух. Проходя мимо, почувствуешь чудный аромат и надолго остановишься, вдыхая его и отыскивая глазами виновницу его — нежную липку…

Попадаются и осинки. Какие они трусливые! То и дело дрожат, а иногда даже и плачут, роняя капли с листиков. Не потому ли осинки и ютятся по низинке, где так много влаги?

Разбросаны здесь еще высокие и средние сосенки поодиночке и семьями. Зимой и летом они зеленеют, а жизни в них все-таки мало: стоят как искусственно сделанные, но зато под ними всегда сухо и вокруг них много озона, столь необходимого для оздоровления надломленной груди.

Пройдя рощу на горке, спускаешься вниз и подходишь вплотную к лугу, покрытому множеством самых разнообразных цветов, даже таких, которые в культивированном виде встречаются в садах, — гвоздички, астры, петуньи, левкои и прочие. Хочешь пересчитать, подобрать различные сорта и в конце концов отказываешься за бесчисленным количеством их; но если ты художник, то можешь составить чудный букет, с которым не сравнится ни один магазинный.

Осматриваешься вокруг и не осмеливаешься продолжать путь, как бы жалея потоптать сотканный природой из живой флоры восхитительный ковер. Однако тебя влечет все дальше, и ты, осторожно ступая, подходишь к речке.

По берегам ее легко колышется от едва заметного ветерка еще свежий, не пожелтевший камыш и зеленеют заросли ивы, лозы, вербы, откуда массами вспархивают стаи птиц, которые порезвятся, пощебечут и возвращаются обратно.

В воде плещутся рыбки. Букашки, козявки, мошки, прыгуны, случайно попадая на стеклянную поверхность реки, производят на ней круги, которые постепенно расширяются и потом совсем пропадают…

Кое-где на поверхности появляются кувшинки и начинают цвести водяные лилии…

«А вот уток-то и нет». Скажешь так, и тут же с криком выплывут они большой семьей из камышей…

Налюбовавшись вдоволь рекой, выйдешь на близлежащий бугорок, повернешься во все стороны и придешь в недоумение: на чем дольше остановить свое внимание? Так все привлекательно, живописно, заманчиво!..

Смотришь вправо и видишь сквозь кусты и разные деревья мельницу. Прислушиваешься и слышишь шум ее колес, чего раньше, увлеченный красотой природы, как бы не замечал.

И удивительное дело! Ничто, кажется, так не украшает берег реки, как водяная мельница, будто именно она является его существенной принадлежностью, отвоевав вечное право на это место…

Поворачиваешься налево — открывается новая картина. Видна даль… Сначала тянется на большое протяжение пестрый луг, окаймленный, с одной стороны, — точно лентой — рекой, а с другой — как широким кружевом — лесом; все это затем прерывается и замыкается невысоким плоскогорием, покрытым кустарником. Но это еще не все. Если пойдешь вдоль по бережку, мимо мельницы и дальше, то дойдешь до крутого подъема. Взойдешь на гору и очутишься так высоко, что невольно подумаешь: недаром скитянки называют это место «Кавказом».

Сядешь отдохнуть и любуешься открывающейся панорамой: внизу по камушкам бежит ручей, образовавшийся из знакомой уже нам реки после преграждения ее плотиной. Течет он мерно, непрерывно, приятно журчит, успокоительно действует на нервы. Хочется долго-долго быть здесь и вслушиваться в тихое журчание… Окинешь потом взором пройденное, оставшееся позади тебя пространство и увидишь где-то далеко-далеко и реку, и луг, и мельницу, больше того, кругозор настолько расширяется, что замечаешь за бугром село с церковью, а там бесконечные поля.

Имели ли вы когда-либо при себе бинокль? Если смотришь в его маленькие стекла, то все кажется лежащим вблизи, глядишь в большие — те же предметы отдаляются. Так и здесь: когда вы шли вдоль берега, перед вашими глазами постепенно проходили отдельные пейзажи, а взобрались на утес — и все ушло вдаль, что, однако, также представляет собой привлекательную картину, и именно для тех, кто детально изучил местность, а не для того, кто не знаком с ней.

Не менее очаровательны отдельные моменты в жизни той же скитской природы.

Как-то раз в мае нам захотелось ранним теплым утром выйти на балкончик вышки нашего домика, подышать воздухом, а вместе полюбоваться рощей.

Полумрак… Кое-где поют соловьи, но они постепенно замолкают, остается только один, да и тот скоро усталым голоском доканчивает свою чудную арию. На некоторое время перед рассветом водворяется ничем не нарушаемая тишина. Это какой-то особенный момент… Впрочем, он продолжается недолго: едва появляется заря, как все начинает оживать…

Прежде всего, быстро пролетая по лесу с одного места на другое, заявляет о себе иволга, как бы подающая всей природе сигнал к пробуждению. Вслед за этим начинают петь на селе петухи, вдали отзывается кукушка. Тут же, в берегах реки, подымают крики лягушки. Однообразно замычали коровы, заблеяли овечки, отправляясь на пастбище по зову пастушьего рожка. Доносится перекличка перепелов на близлежащих полях вместе с заливной песнею вьющихся к небу жаворонков.

В лесу одна за другой порхают с дерева на дерево, затягивают свои мелодии разнообразные птички; среди них различаешь скворцов, малиновок, пересмешников и особенно дроздов, выделяющихся своей трещоткой.

А солнышко все не показывается, хотя и близко к восходу. Ожидаешь его и думаешь: что же будет, когда оно появится, какое тогда произойдет оживление? И не обманываешься: когда всплывает дающее всему жизнь светило и лучи его начинают играть, все, что раньше проснулось, проявляет еще большую силу, энергию.

В довершение всего откуда-то появляется целая масса всяких пташек, начинающих щебетать в кустах на все лады самыми высокими тонами. Они пополняют лесной хор, а появившийся где-то дергач аккомпанирует, покрывая своим контрбасом уже всех.

Вот, думаешь, и даровой концерт, да еще какой чудный, гармоничный и очаровательный! Слушаешь его и никак не насладишься… Проходит час, другой, а ты стоишь, пока пение пернатых не начинает ослабевать, что наступает тогда, когда палящие лучи солнышка, поднимающегося вверх, заставляют всех укрываться в тени.

Освободившись от должности и пользуясь уединением, тот же инок, живя в киновии, изучал медицину, живопись, церковное пение и музыку. Заботливая матушка даже составила для него расписание уроков. Испытав духовную пользу от подобного рода благородных занятий, инок в своем дневнике запечатлел следующее:

Душа наша, будучи удобоподвижна, ищет развлечения и созерцания. К сожалению, мы часто дозволяем проявляться указанному свойству нашей души в грубочувственных удовольствиях.

Обрати же, христианин, свой просвещенный взор на природу и красоту ее, на жизнь животных, птиц и главным образом на то, в чем выражается высшее развитие человеческого духа, — святую поэзию, музыку, живопись, и ты настолько насладишься всем этим, что уже с легкостью откажешься от всего плотского, дурного, скверного.

Главное же утешение инок получал от ежедневного совершения в киновийном храме Божественной литургии, часто в присутствии одной лишь матушки, исполнявшей обязанности чтеца, певца и своим религиозным воодушевлением дополнявшей благодатную обстановку. Блаженны были те минуты!

Если молящийся в церкви народ много способствует подъему духа священнослужителя, то не менее благотворное влияние производит на него полное уединение. Здесь, никем не стесняемый, совершитель святой Евхаристии может свободно отдаться излиянию чувств и предстоять Господу, сколько душа того требует, не боясь кого-либо задержать, утомить.

Нужно знать: с литургией связаны два таких молитвенных момента, для которых трудно назначить определенное в смысле продолжительности время. Оно зависит от настроения пастыря и не входит в самый чин Таинства.

Первый момент — приготовление к службе. Чтобы более или менее достойно совершить ее, надо внимательно и проникновенно вычитать положенное правило, надо тайным покаянием примириться со своей совестью и испросить у Господа прощения во всех прежде бывших согрешениях, а это не всегда дается легко и скоро, иной раз приходится долгими воздыханиями успокаивать смятенное сердце.

Второй момент наступает после литургии, когда принесший Бескровную Жертву, находясь под небесным озарением, стремится поддержать и укрепить в себе воспринятое с совершением Божественных Тайн святое чувство благодарным взыванием к Спасителю, чтением Святого Евангелия.

По нашему мнению, подобного рода «духовное трезвление» должно продолжаться до тех пор, пока душа не насытится. Не удовлетворить означенной жажды — значит потерять, пропустить благоприятные для своего нравственного созидания минуты.

И вот служение в киновии позволяло не пропускать этих двух молитвенных моментов, а останавливаться на них вниманием.

К сожалению, инок по нерадению и духовному нечувствию, как сам сознается в дневнике, не пользовался такими счастливыми условиями… Только изредка Пастыреначальник Христос незаслуженно посылал ему светлые мысли и переживания.

Опишем теперь, каким общим утешением сопровождались приезды инока в киновию. Сколько тут каждый раз матушкой и сестрами бывало проявлено предупредительности, любви и преданности!

Гостя сначала вели в храм, где он, выслушав благодарственный молебен, благословлял и приветствовал собравшихся. Затем путника водворяли в тихом, чистом, уютном помещении, приготовленном заботами незабвенной строительницы скита.

Вспоминаю при этом следующий случай, доставивший всем беспокойство, а вместе сугубую радость.

Был летний теплый вечер. Инока и его друга, отца Серафима[23], ожидали в скиту с определенным поездом. Они же, задержанные занятиями, выехали из Москвы на час позже. Высланный на вокзал возница, не встретив гостей, один вернулся домой. Но прозорливая матушка, почувствовав духом, что паломники непременно должны приехать, повернула лошадку обратно к станции.

Тем временем пришел еще поезд и, как выяснилось по расспросам возницы, с него сошли два духовных лица, которые, оглядевшись кругом, — очевидно, ища извозчика, — пошли пешком по направлению к скиту, оставив свои вещи на хранение.

Посланный, стараясь, по крайней мере, хоть теперь угодить матушке, поспешил вдогонку, захватив багаж ушедших, но ни на дороге, ни дома их не обрел.

«Да где же они?» — спрашивали его все в один голос — «Очевидно, заблудились в лесу. Ведь прошло уже много времени, с тех пор как пришел последний поезд».

Обеспокоенная матушка немедленно же разослала сестер по роще на розыски, а гости, не подозревая, какое произвели волнение, шагали по густым и высоким кустам молодняка и решили наконец сесть на пенечки и ждать утра, занявшись молитвой Иисусовой.

По случаю пасмурной погоды сделалось совсем темно. Незаметно надвинулась полночь… По лесу разнесся знакомый голос скитского колокола, призывавший насельниц к полунощнице.

«Ну вот и хорошо, — сказали друзья, — теперь мы пойдем на звон и наверное доберемся до места».

Решение это, однако, оказалось смелым: пошли-то прямо, зато и препятствия начали встречаться, как говорится, носом к носу: то канавы, то бугры, то заросли, — а спустившись с горки, путники наткнулись на глубокие ямы с водой, так называемые «бочаги», в которых легко утонуть.

Пока в скиту раздавался благовест, странники, хотя и с большими затруднениями, часто падая и наталкиваясь на ветви деревьев, все же двигались вперед; когда же звон прекратился, они опять стали в тупик, куда идти… Посоветовавшись, друзья снова решили присесть и уже дальше ни в коем случае не путешествовать. Тишина действовала на них успокоительно, зато всякий шорох и движение вблизи вызывали страх.

Вдруг послышались невдалеке голоса…

«Кто же это там говорит? — переспросили друг друга странники. — Не станем о себе давать знать, давай лучше притихнем, а ну как это ходят недобрые люди? Слышишь, между ними кто-то даже басит?»

Тревога оказалась напрасной: то измученные долгими поисками скитянки со своим сторожем-стариком громко переговаривались между собой в надежде, что гости услышат и догадаются, что их ищут. И они не ошиблись: сначала друзья притаились, а потом, почувствовав своих, заявили о себе нерешительным голосом. И когда сестры от радости закричали, зашумели, они обнаружили свое присутствие.

Произошла наконец встреча. Вышедшие из дебрей путники теперь смело и легко пошли по проторенной дорожке, сестры же, не помня себя от радости, оглядывая со всех сторон найденных, перестали смотреть себе под ноги — и ну одна за другой натыкаться, спотыкаться и падать…

Описанное путешествие надолго запечатлелось в памяти скитянок, вызывая у них много веселости и восторга…

Неспешно, тихо, как бы подавленные печалью, матушка и сестры собирались в храм, получив от отъезжающего последнее благословение. Затем, окружив экипаж, они старались как можно удобнее усадить своего духовного отца, укрыть его от холода и ветра и до тех пор обыкновенно шли следом, пока пространство не скрывало из глаз любимого старца, в душе которого в это время также роилось много дум, чувств, переживаний, а главное, сожаление, что приходится покидать святой уголок, доставивший ему так много утешения, святого отдохновения, и возвращаться в шумную, поглощенную земными интересами столицу.

О друге...

Епископ Серафим (Звездинский)

Мы упомянули о друге, с которым иноку пришлось прожить полтора года в киновии[24]. Это совместное пребывание было также одной из светлых страниц той эпохи.

Что может быть дороже искреннего, преданного и при том святого друга? Он в борениях, искушениях духовно поддерживает и помогает нравственно созидаться; он в унынии, в тоске, дурном, подавленном состоянии духа парализует всякую тугу; он в опасностях и тревогах рассеивает малодушие, робость, боязнь и страх; он в несчастьях, напастях, бедствиях облегчает остроту страданий; он во дни спокойствия и счастья привносит в сердце мир и благодушие.

Все это поистине испытал инок, живя с другом, являвшем собой пример молитвенника, благонастроенного монаха, даровитого и мягкого человека.

Трогательна, между прочим, была его любовь к птицам. Наделав у окна кормушек, он ежедневно приготовлял им на тарелках пищу, а вычитав у Брема, что зимой для поддержания в себе тепла птицы особенно нуждаются в жирах и даже с охотой глотают кусочки сальных свечей, стал прибавлять к пище и этого «снадобья».

Но вот однажды свечи попались, вероятно, отравленные; по крайней мере, птички, поклевав их, разлетелись какие-то слабые, вялые, а одна так и осталась, прижавшись к кормушке.

«Она заболела, — решил любитель пернатого царства, — ее нужно взять в келию и полечить».

Сказано — сделано: пташка приносится в помещение, кладется на подушку, отпаивается аконитом, но ничего не помогает. Вскоре она умирает, протягивая свои длинные ножки… Слеза капнула из глаз нежного друга, когда он, взяв птичку в руки, вынес ее в сад и там трогательно предал земле…

«Ведь я виноват в гибели милого Божьего создания, — горевал он, — накормил дурным салом».

Другой раз, весной, подсмотрев на сосне около одного курганчика гнездо дрозда, а в нем малых птенцов, друг из того же сострадания задумал в отсутствие самих родителей откармливать их, благо гнездо легко можно было достать рукой. Несколько раз он это проделывал, и все проходило благополучно. В один весенний день, внезапно налетев, мать застала нежелательного для нее благодетеля в тот самый момент, когда он, накатав мягких шариков из хлеба, хотел вложить один из них в раскрытый клюв птенчика.

Такое вмешательство не понравилось хозяйке гнезда, и она, воспылав ревностью, покружилась некоторое время в воздухе с тревожным криком и начала раскидывать свое жилище, а детенышей выбрасывать вон…

Отошедши в сторону, друг с ужасом наблюдал жестокую расправу. Подобрав затем несчастных, еле живых птенцов, он понес их домой в надежде выкормить их, заменив им мать. Но не тут-то было: птенцы совсем перестали есть, так что пришлось отнести их на старое место и оставить на произвол судьбы…

Очень сожалел друг о всех этих неудачах, и, чтобы более не повторять при уходе за птичками роковых ошибок, вместе с иноком серьезно занялся изучением книг Брема, откуда можно почерпнуть много интересных и полезных сведений. Оказывается, пернатые не любят, когда человеческая рука касается гнезда, они в таком случае переносят свое жилище на другое место или даже его разоряют.

Там же, у Брема, подробно говорится об индивидуальных особенностях разных птиц. Дрозды, например, устраивают гнезда на опушке леса и являются как бы сторожами его, предупреждая каждый раз своей трещоткой всех пернатых его обитателей о приближающейся опасности, вроде появления коршуна и тому подобного. Пересмешники не имеют в пении собственного мотива, а заимствуют его у других птичек, даже у соловья, подражание которому выходит у них слишком смешным и неудачным. Грачи и другие перелетные птицы собираются осенью группами на полях, лугах, долинах как бы для сговора и потом уже большими стаями, точно по чьему-то приказу, подымаются и отправляются в теплые края.

Птички, обитавшие близ киновии, настолько привыкли к своему кормильцу, что, когда он выходил и особыми звуками созывал их, массами со всех сторон слетались на его зов, весело щебеча и порхая.

Инок считал для себя незабвенными дни и часы, проведенные с другом. Вместе они исходили все лесные тропинки, ведя разговоры о высоких духовных предметах; вместе и дома, в тишине вечеров, при свете лампады много беседовали, делились своими переживаниями, облегчая тем душу и сердце. Вместе они, что всего дороже, молились и ежедневно сообщались со Христом Спасителем в Божественной Евхаристии.

Хотелось бы никогда не разлучаться с другом, но пришло время, когда по воле Божией последний был призван на святое делание — пасти стадо Христово.

Уезжая, при прощании друг сказал иноку следующие дорогие, никогда не забывающиеся слова: «Мне ничего не жаль. Я на все готов и все оставляю спокойно, только с тобой расставаться в такое скорбное время тяжело и больно, милый ты мой Арсений…»

Но главную духовную поддержку инок получил от своей незабвенной попечительницы, самоотверженно ему служившей. Когда по обстоятельствам времени всякий носящий духовный сан стал нежелательным гостем, она безбоязненно приютила его, не раз предостерегая от разного рода опасностей. Особенно замечателен следующий случай.

Инок и друг его, ставшие «странниками и пришельцами на земле», погостив немного в скиту, задумали провести зиму в Б.<елопесоцком> монастыре С.<ерпуховского> уезда.

В тот же день, как они уехали, сердце матушки заныло предчувствием, что тучи собираются над головами ее любимых пастырей и что надо их скорее отозвать.

Всю ночь матушка в тревоге ходила по келии и только одно повторяла: «Боже мой, зачем я их отпустила, — им там грозит большая опасность», и никто из окружающих не мог ее успокоить.

На другое утро с первым же поездом она послала верных сестер за уехавшими с наказом без них не возвращаться. Друзья, однако, с большим трудом согласились вернуться обратно. Подшучивая над матушкой, они решили пробыть в скиту дня два и снова отправиться на прежнее место, но намерение их не осуществилось: за это время было получено неожиданное известие, что там в день их отъезда, вечером, произошло событие, которое должно было подвергнуть странников тяжелому испытанию.

Мы привели лишь один из многочисленных примеров той нежной заботы, которую матушка проявляла и проявляет в отношении инока, будучи для него поистине Ангелом Хранителем. Она принимает, кажется, все меры к ограждению его от всяких невзгод, душевных и телесных, к сожалению, часто получая укоры от беспокойных его духовных чад, не понимающих святого служения ее их же старцу и отцу.

А попечение матушки о благополучии инока идеально чистое, евангельское. Она часто повторяет ему: «Лучше мне тебя потерять, чем увидеть изменившим Православию, истине и правде», или: «Я счастлива следовать за тобой, когда вижу тебя на высоте духовного призвания, а малейшее, самое даже минимальное уклонение от него, бывает убийственно для тела, а главное, для души моей. Я хочу видеть тебя действительно во святых…»

Молитвы и Акафист схи­и­гу­ме­нии Фа­мари

Молитва

О, святая и праведная жено, мироносице Фамаре блаженная: услыши нас, в час сей молящихся тебе! Ты сподобилася еси быти сродницею, сестрою Господнею по плоти: даруй и нам твоими молитвами, да и мы духом нашим и сердцем нашим тако сроднимся с Господом Иисусом Христом, яко пребывати Ему в нас присно, и нам в Нем такожде присно пребывати. Да насыщаемся, да исполняемся и преисполняемся непрестанно сладостию Иисусовою, Его благодатию, Его светом, Его миром глубочайшим, Его жизнию вечною, яко розга преисполняется соком от лозы своея. О, сроднице Господня избранная, твоими молитвами даруй нам тако сроднитися с Господом Иисусом Христом, тако возлюбити Его, нас ради распятаго, страдавшаго, погребеннаго и воскресшаго, яко да кроме Сладчайшаго Иисуса никоеяже да восхощем сладости, никоеяже возжелаем красоты, никоеяже да ищем утехи, или славы, или чести мира сего. Но вся сия ради Господа Иисуса Христа в сор и прах да вменяются нами, да Его Единаго приобрящем, ниже самая смерть да возможет нас разлучити от любве Его! Да тако на земли с Господом нашим Иисусом Христом сроднившеся, и на Небесех лицем к лицу Его узрим и воспоим и прославим со Безначальным Его Отцем, и Пресвятым и Благим и Животворящим Его Духом во веки веков. Аминь.

Тропарь

Сестра по плоти Господа Иисуса была еси, Фамаре блаженная; во след Его яко мироносица с любовию теплою текла еси. Тем же молим тя: огнем Христовы любве и наша сердца возгрей, да в путь заповедей Господних усердно течем.

Величание

Величаем тя, Фамаре блаженная, жено-мироносице праведная, и чтим святую память твою, ты бо миро благовонное на гроб Жизнодавца принесла еси.

Акафист св. Фамари блаженной (обладающей, по церковному преданию, особой благодатью споспешествовать возжиганию в сердце любви к Сладчайшему Господу Иисусу Христу) был написан для сестер и схиигумении Серафимо-Знаменского монастыря матушки Фамари (Марджановой). Он имеет такое надписание рукой сщмч. Серафима: «Четыри сыны мужеска полу роди Иосиф: Иакова, глаголемаго малаго, и Иосию, Симона и Иуду, и дщери три: Есфирь, Фамарь и Саломию Заведеову (Синаксарь в неделю 3-ю по Пасце). «Радуйся» в акафисте повторяется пять раз по числу пяти язв Господа Иисуса Христа, распятаго на Кресте, Ему же с Пресвятою Девою Мариею и с прочими женами мироносицами предстояла и праведная Фамарь, сии язвы Христовы видевшая. + Сей акафист сестре Господней по плоти Фамари блаженней составлен в 1919 году в киновии, в Неделю жен мироносиц, и вручается его составителем сестрам Серафимо-Знаменского скита с горячим молитвенным пожеланием, да будет каждая из них сестрою, по духу, Сладчайшаго Господа Иисуса Христа. А будете вы сестрами Господа Иисуса Христа тогда, когда будете любить друг друга, ибо в сем-то и заключается вся воля Божия, выраженная в Законе Божием, как говорит Апостол: «Весь Закон в одном слове заключается: люби ближняго твоего, как самого себя» (Гал. 5:14). Итак любите, сестры, друг друга — чрез взаимную любовь станете вы исполнительницами воли Отца Небеснаго; и как таковых Господь Иисус Христос каждую из вас наречет сестрою Своею, по реченному Им в Евангелии: «Иже бо аще сотворит волю Отца Моего, Иже есть на небесех, той брат Мой, сестра, и мати Ми есть» (Мф. 12:50

 

Акафист Фамари блаженной 

Кондак 1

Избранной от рода Давидова и званием сестры по плоти Господа Иисуса Христа почтенной, и во след Его с любовию текшей, и от всего сердца Ему послужившей, Фамари блаженней, сице со умилением ныне вопием: Радуйся, праведная жено Фамаре, мироносице и сестро Господня.

Икос 1

Ангела, яко молнию, на камени сидяща, видела еси, святая и праведная жено Фамарь, егда с другими женами мироносицами утру глубоку предстала гробу Живодавца, сего ради похвальная вопием ти сице:

Радуйся, видением Ангела обрадованная.

Радуйся, сладчайшею вестию о Воскресении Христовом утешенная.

Радуйся, яко утешение сие, яко миро благовонное, апостолом принесшая.

Радуйся, яко крепко веровати Воскресению Христову всех нас научающая.

Радуйся, праведная жено Фамаре, мироносице и сестро Господня.

Примечания

[1] Женская обитель в Бодби была открыта 7 мая 1889 года по воле Императора Александра III на месте лежащего в развалинах бывшего мужского монастыря. В Бодбийском монастыре скончалась и была погребена святая равноапостольная Нина, просветительница Грузии.

[2] Первой настоятельницей учрежденного в 1889 году на новых началах Бодбийского женского монастыря во имя святой равноапостольной Нины была игумения Ювеналия Первая, в миру Елена Викентьевна Ловенецкая.

[3] Тогда же послушница Бодбийского монастыря Параскева (впоследствии монахиня Павла) решила восстановить разрушенный храм святого великомученика Георгия в селе Мамкоды. Выкопав себе пещеру около храма, на высокой горе, среди окружающего леса, она, молясь Царице Небесной, принялась осуществлять свое намерение. Так возник приписной к Бодбийскому монастырю Георгиевский скит, в 1903 году преобразованный в общежительный монастырь.

[4] Архиепископ Флавиан (Городецкий), впоследствии митрополит Киевский и Галицкий; †1915.

[5] Экзарх Грузии архиепископ Алексий (Опоцкий), впоследствии архиепископ Тверской и Кашинский; в 1910 году уволен на покой, скончался в 1916 году.

[6] Церковь во имя святого апостола Иоанна Богослова при подворье Леушинского монастыря находилась на Бассейной.

[7] Очевидно, игумения Петербургского Воскресенского монастыря Валентина.

[8] Очевидно, игумения Московского Вознесенского монастыря Евгения.

[9] Преподобный в то время еще не был прославлен. — Примеч. авт.

[10] Покровская община сестер милосердия основана 26 июня 1872 года; при общине был устроен сиротский приют для девочек, женская фельдшерская школа.

[11] Царский скит — Введенский женский скит, основанный на хуторе «Царская дача», пожалованном Серафимо-Понетаевскому монастырю Императором Александром II.

[12] Почитание преподобного Серафима выразилось также в том, что заботами игумении Ювеналии в храме Воскресения Христова при Покровской общине сестер милосердия был устроен и 26 мая 1909 года освящен придел во имя преподобного Серафима Саровского.

[13] Оптинский старец иеросхимонах Анатолий (Потапов).

[14] На торжество закладки Серафимо-Знаменского скита прибыл из Москвы настоятель Знаменского монастыря архимандрит Модест, который совершил молебствие с водоосвящением. Первый камень в основание скита положила его основательница игумения Ювеналия.

[15] Вероятно, речь идет о преподобномученице Великой княгине Елисавете Феодоровне.

[16] Главным деланием сестер Серафимо-Знаменского скита была молитва, от житейских попечений они были свободны. О них заботилась устроенная для этого поблизости небольшая женская община, сестры которой назывались «скотницами».

[17] Старец схиархимандрит Гавриил (Зырянов; †1915).

[18] Архимандрит Серафим (Звездинский), впоследствии епископ Дмитровский.

[19] Прославление святителя Иоанна, митрополита Тобольского, совершилось 10 июня 1916 года.

[20] Скитский старец — Владыка Арсений.

[21] Серафимо-Знаменский скит был закрыт в 1924 году.

[22] Владыка Арсений говорит о себе.

[23] Речь идет о епископе Арсении (Жадановском) и архимандрите Серафиме (Звездинском), впоследствии епископе Дмитровском.

[24] В 1918-1919 годах.

%d bloggers like this: